Холод [litres] - Элизабет Бир

Дело оказалось нелегким. Другие пиявки вцепились в его пальцы зубами и присосками. Та, которую он собирался оторвать, оказалась сильной и покрытой слизью, от которой на его перчатках оставались шрамы. Когда он прикасался к ней, она стреляла голубыми искрами. Броня Бенедика хорошо справлялась с электричеством, но, когда он наконец снял эту тварь с шеи Челси, пиявка изогнулась в его кулаке и обвернулась вокруг запястья. Броня сообщила о резком падении уровня энергии.

– Пиявки, – с отвращением сказал Бенедик и ударил рукой по ветке, на которой висел, чтобы раздавить пиявку.

По крайней мере, этот метод оказался успешным – крайне успешным. Существо вспыхнуло и обмякло. Отбросив его, Бенедик успел заметить порванные мышцы, полупрозрачную кровь, похожую на слизь, а за ней – приглушенный блеск микросхем.

Броня Челси изогнулась; сестра Бенедика все еще боролась, но уже ослабевала; все силы она тратила на перемещение брони, которая теперь скорее мешала, чем помогала ей. Бенедик обвил ногами другую соседнюю ветку, чтобы высвободить обе руки. Теперь, когда он лучше понимал, какие враги им противостоят, он уже не трудился отрывать их, а просто прижимал к центру очередной пиявки большие пальцы, разыскивая источник энергии или сердце. Мышцы были прочными, упругими; волокна превращались в неприятную кашицу, а затем раздавался хруст.

Бенедик снял с Челси трех пиявок – и уже мог разглядеть за помутневшим, поцарапанным щитком очертания ее лица и открытые глаза, когда началась вторая атака. Пиявки падали сквозь листву с легким стуком, словно капли дождя. Бенедик взмахнул руками, призвал набор инструментов и открыл огонь, уже не думая о том, что находится за ними. Это был не тот случай, когда нужно волноваться о сопутствующем ущербе.

Первая группа погибла в полете, шипя и дымясь. Но за ней появилась еще одна, и число пиявок было так велико, что он не мог убить их всех. Мертвые твари ударили его по рукам, сбив ему прицел, в него вцепились живые. Несколько из них врезались в набор, сидевший на запястье Бенедика. Набор упал, и Бенедик вздрогнул, услышав его визг.

Биооружие. Это вполне очевидно, ведь живые существа не будут так яростно нападать, если их столь безжалостно истребляют.

Он был в броне и поэтому не чувствовал боли, но слышал, как шипит абляционное покрытие, которое разъедали пиявки. Кроме того, доспехи слишком четко передавали то, как пиявки присасываются и к нему. Уровень энергии падал; биомеханические существа толклись рядом с щитком шлема, закрывали обзор своими плоскими мясистыми брюшками, словно пригоршня требухи, которую кто-то швырнул ему в лицо. Бенедик провел пальцами по шлему, сжимая кулак, и почувствовал, как мышцы пиявки, которую он схватил, превращаются во влажную массу вокруг сердцевины из электроники и проводов. Останки существа он отшвырнул прочь и повернулся к следующему, но остановился: что-то легко ударило его по руке и опутало запястье. Он потянул руку к себе, но что-то эластичное мешало ему, не поддавалось. Что-то заблокировало все внешние датчики брони. Челси находилась где-то слева от него, она все еще висела на тросе, броня отключалась, мешая ей действовать, но он не ощущал ее присутствия. Если он дотянется…

Но что-то обернулось и вокруг другой его руки и потянулось к поясу. Но то, что запутывало его, также тянуло прочь пиявок. Сквозь помутневший щиток шлема Бенедик увидел какое-то вспыхивающее движущееся пурпурно-золотое пятно. Через уголок шлема, который еще не покрылся царапинами, Бенедик, как ему показалось, увидел покрытую лентами голову, заканчивающуюся гребнем, словно у дракона; голова подбросила пиявку и проглотила ее, словно пеликан – рыбу. Вдруг в левой руке Бенедика вспыхнула боль, и он бы забился, пытаясь порвать узы, но в этот момент щупальца проникли под раздавленное, разъеденное локтевое сочленение и оторвали наруч.

Существо поползло прочь. Он бы бросился за ним, но что-то схватило его за руку – осторожно, более мягко, чем он мог бы ожидать.

– Кто ты? – спросил он, когда шлем тоже открылся, и Бенедик ощутил еще одну вспышку боли – на этот раз на лице. Пищеварительный сок пиявок; теперь он почувствовал его, когда уровень адреналина упал. – Кто ты? Что ты такое? Что тебе нужно?

Боль стихла. Что-то липкое и прохладное омыло его руку; нежные пальцы – или что-то другое – ощупали его рану, очистили ее. Он заморгал, увидел, как перед его глазами заструилась яркая шелковая ткань, и наклонился, чтобы заглянуть за нее и найти Челси.

Она осела в двух метрах от него; ее броня была вскрыта, а по лицу и плечам тянулись полосы яркого зеленого геля. На ее груди и ключицах виднелись ярко-красные следы от ожогов кислотой. Ее голову, словно нимб, окружали лепестки огромных орхидей – белых, с влажными алыми пятнами; что-то отсоединило трос от Челси и перетащило ее на широкую ветвь. Эти движения не казались агрессивными, но Бенедика совсем не успокаивал вид зеленых петель на запястьях, поясе и горле Челси.

Такие же зеленые щупальца опутали и его.

– Эй?! – воскликнул Бенедик, когда что-то поставило его на ноги. – Эй?! Кто ты?

– Замри, – с придыханием, запинаясь, ответил чей-то голос – не человеческий, больше похожий на шуршание шелка о шелк, чем на звуки вибрирующих под воздействием воздуха голосовых связок. – Не сопротивляйся, млекопитающее.

– Кто ты? – Когда Бенедик поднял голову, чтобы, как ему казалось, сурово посмотреть в ответ, он увидел лишь скопление стеблей, украшенных пятью огромными цветками – полосатыми, желто-фиолетовыми. Каждый из них подозрительно напоминал украшенную гребнем голову с глазками, оборками и выступающей вперед бульдожьей челюстью с острыми зубами. Все пять склонились над ним, поворачиваясь, словно зеркала, фокусирующие свет, а края их гофрированных лепестков расплющились, словно хохолки гарпий.

Позади цветков Бенедик разглядел очертания толстых корнеплодов несимметричной формы, а также похожие на клинки листья шириной с него самого. Сейчас листья лежали на корнеплодах, словно пластины панциря колючей ехидны, но Бенедик предположил, что орхидея перестанет выглядеть столь изящной, если что-то ее расстроит.

– Мы – хищные растения, – сказал голос, и эти слова были похожи на звук, который издают трущиеся друг о друга ладони. – А теперь замри, млекопитающее. Ты тяжелый. И если ты упадешь, тебе это не понравится.

12. Это время испытаний и отчаяния

Величайшее и главное извращение Святого Писания, то, по отношению к которому почти все остальные являются либо следствием, либо средством, состоит в том, чтобы доказать, что Царство Божие, которое столь часто упоминается в Писании, есть современная Церковь, или совокупность христиан, живущих ныне, или усопших, которые восстанут снова в последний день.